Антисемитизм: биография слова
История слова, его значения и репутации
Глава 1. «Я не антисемит»: история одной словесной уловки
— Я не антисемит.
— Но вы только что сказали, что ненавидите евреев.
— Да. Но арабы тоже семиты.
Эта формула удивительно живуча. Человек может рассказывать, что евреи управляют банками, прессой, правительствами, войнами или всем миром сразу, — и одновременно искренне возмущаться, когда его называют антисемитом.
Аргумент выглядит почти математически:
анти + семиты = против семитов.
А поскольку арабский и иврит относятся к семитским языкам, получается: если я не ненавижу арабов, значит, антисемитом быть не могу.
Логика была бы безупречной, если бы слово «антисемитизм» действительно создавалось как обозначение ненависти ко всем семитским народам.
Но его история совсем другая.
Люди, благодаря которым Antisemitismus вошёл в политический язык, оставили после себя книги, статьи, программы и даже устав организации. Поэтому можно просто открыть документы и посмотреть, кого именно они называли «семитами».
Когда «семиты» были всего лишь языковым термином
Отправная точка находится ещё в XVIII веке.
В 1781 году гёттингенский историк Август Людвиг Шлёцер (August Ludwig Schlözer) опубликовал работу Von den Chaldäern — «О халдеях». С его именем связывают закрепление термина semitisch — «семитский» — для группы родственных ближневосточных языков. Оригинал работы хранится в цифровой коллекции Гёттингенской университетской библиотеки.
Название происходило от библейского Сима — Шема, одного из сыновей Ноя.
Со временем к семитским языкам стали относить иврит, арабский, арамейский, аккадский и ряд других.
Шлёцер при этом вовсе не пытался объединить в одну человеческую группу всех, кто говорил на этих языках. Он классифицировал языки, а не людей.
Но в XIX веке филологическая классификация постепенно стала обрастать совсем другими идеями. Родство языков начали переносить на их носителей: из «семитских языков» стали выводить существование «семитских народов», затем — общего «семитского характера», а позднее и «семитской расы».
И именно через эту дверь слово «семит» вышло из филологии в политику.
Как язык приобрёл «характер»
В 1855 году французский филолог Эрнест Ренан (Ernest Renan) выпустил труд Histoire générale et système comparé des langues sémitiques — «Общая история и сравнительная система семитских языков». Оригинальное французское издание доступно в Национальной библиотеке Франции.
Название всё ещё говорит о языках.
Но внутри книги Ренан рассуждает уже не только о грамматике и происхождении слов. У него появляются peuples sémitiques — «семитские народы», race — «раса», esprit sémitique — «семитский дух».
Одна из глав называется Caractère général des peuples et des langues sémitiques — «Общий характер семитских народов и языков».
Это важный поворот. Языковая классификация начинает превращаться в представление о людях, будто носители родственных языков обладают также общими психологическими и культурными качествами.
Ренан противопоставляет «семитский» и «индоевропейский» миры, приписывает им различные интеллектуальные способности, способы мышления и культурного развития.
Через несколько лет он ещё яснее формулирует эту идею в лекции De la part des peuples sémitiques dans l'histoire de la civilisation — «О роли семитских народов в истории цивилизации».
Обратим внимание на одну деталь, которая скоро станет решающей.
У Ренана «семиты» — ещё не синоним евреев.
Он действительно говорит о более широкой группе, включая арабов.
И поэтому следующий след особенно интересен.
Слово, найденное на двадцать лет раньше
Популярная версия истории звучит просто:
Вильгельм Марр придумал слово «антисемитизм» в 1879 году.
Так рассказывать было удобно, но исторически это не вполне корректно.
Почти за двадцать лет до Марра, в 1860 году, немецко-еврейский филолог Хейман Штейнталь (Heymann Steinthal) опубликовал в журнале Zeitschrift für Völkerpsychologie und Sprachwissenschaft — «Журнал психологии народов и языкознания» — статью Zur Charakteristik der semitischen Völker — «К характеристике семитских народов».
Она была посвящена взглядам Ренана.
Немецкий оригинал, том 1860 года
Штейнталь употребил выражение:
antisemitischen Vorurtheile — «антисемитские предрассудки».
И здесь, как это ни смешно, именно у автора-еврея слово antisemitisch ещё относится к предубеждениям против «семитских народов» в широком смысле, а не только против евреев. Именно эту широкую категорию Штейнталь обсуждает, полемизируя с Ренаном.
Штейнталь критикует Ренана за слишком широкие обобщения и предубеждения, распространяемые сразу на целую группу народов.
То есть слово уже закрепило своё существование. Но пока оно означает именно чрезмерное обобщение и предубеждение в отношении широко понимаемых «семитских народов», а не специальную враждебность исключительно к евреям.
Всего через два десятилетия значение резко сузится.
1879: из филологии — в политическое движение
В марте 1879 года немецкий публицист Вильгельм Марр (Wilhelm Marr) выпускает брошюру:
Der Sieg des Judenthums über das Germanenthum — «Победа еврейства над германством».
Подзаголовок ещё выразительнее:
Vom nicht confessionellen Standpunkt aus betrachtet — «Рассмотрено с неконфессиональной, то есть нерелигиозной, точки зрения».
Уже из названия видно главное.
Марр пишет не о конфликте «германцев со всеми семитами».
Он пишет о Judenthum — «еврействе».
И противопоставляет его Germanenthum — «германству».
При этом он использует выражения вроде semitische Race — «семитская раса» — и пытается представить конфликт не как религиозный спор, а как столкновение двух исторических, национальных и почти биологических сил.
Это и было новшеством. Причём опасным.
Теперь любой еврей становился для такого идеолога проблемой — независимо от того, во что он верил, насколько был религиозен и как сам определял своё место в обществе.
Но доказательство того, что под новым политическим словом Semiten — «семиты» — подразумевались именно евреи, находится не только у Марра.
Оно сохранилось в документе, который трудно истолковать двояко.
Устав, который объясняет слово лучше словаря
Осенью того же 1879 года в Берлине возникает Antisemiten-Liga — «Лига антисемитов», связанная с Марром.
Её устав сохранился.
Немецкий оригинал Statuten der Antisemiten-Liga — «Устав Лиги антисемитов»
Это почти идеальный документ для нашего спора.
На первой странице говорится, что организация состоит из nichtjüdischen Männern — «нееврейских мужчин».
Одной из её задач объявляется борьба с усилением еврейского влияния.
Далее появляется выражение Zurückdrängung der Semiten — «оттеснение семитов».
Можно было бы остановиться на нём и сказать:
«Вот! Видите? Семитов вообще».
Но читать документ надо дальше.
Через несколько строк те же авторы говорят уже о jüdischen Einfluss — «еврейском влиянии».
А в §18 прямо говорится, что интересам Лиги должны служить газеты mit antijüdischen Tendenzen — «с антиеврейской направленностью».
Дальше ещё интересней.
Авторы собственного устава свободно переходят от:
Semiten — «семиты» → Juden — «евреи» → jüdisch — «еврейский» → antijüdisch — «антиеврейский».
Никаких арабов в программе Лиги обнаружить не удаётся.
Она не требует ограничить влияние арабов.
Не выступает против ассирийцев.
Не занимается носителями арамейского языка.
Её враг обозначен совершенно ясно:
евреи.
И это чрезвычайно важный момент для истории самого слова.
Когда Antisemitismus становится названием политического движения, «семит» внутри этого термина уже фактически работает как псевдонаучная замена слова «еврей».
От «еврея» к «семиту» — и обратно
Теперь линия становится видимой.
У Шлёцера: «семитский» — языковая категория.
У Ренана: семитские языки → семитские народы → предполагаемый «семитский характер».
У Штейнталя: antisemitisch — «антисемитский» ещё обозначает предубеждение и чрезмерное обобщение в отношении широко понимаемых «семитских народов».
У Марра и его политического окружения: Semiten — «семиты» → в политическом употреблении фактически Juden — «евреи».
А следовательно: Antisemiten — «антисемиты» → противники евреев.
Сам термин с точки зрения этимологии действительно получился неудачным.
Немецкий историк антисемитизма Вольфганг Бенц называет его Missbildung — «неудачно, уродливо образованным словом». Причина именно в этом: название языковой семьи превратили в название предполагаемой расы, а затем этим словом обозначили прежде всего евреев.
Но историческое значение слова определяется не тем, насколько удачно оно сконструировано.
Его определяет то, как им пользовались.
А первые политические антисемиты пользовались им без малейшей двусмысленности.
Они не только не избегали слова Antisemit — «антисемит», но сами делали его своим политическим названием.
В 1880–1881 годах появляется знаменитая Antisemitenpetition — «Петиция антисемитов».
Чего требуют её сторонники?
- Ограничить иммиграцию евреев.
- Ограничить доступ евреев к определённым государственным должностям.
- Ограничить возможности еврейских учителей.
Немецкий текст и документы о Antisemitenpetition — «Петиции антисемитов»
Опять никаких «семитских народов вообще».
Только евреи.
И что тогда означает сегодняшнее «я не антисемит»?
Фраза:
«Я ненавижу евреев, но я не антисемит, потому что арабы тоже семиты»
действительно указывает на проблему слова.
Да, слово этимологически неудачно.
Арабский и иврит принадлежат к одной языковой семье.
Никакой современной научно признанной «семитской расы» не существует.
Сам переход от языков к «расовому характеру народов» был продуктом европейской мысли XIX века.
Всё это верно.
Но из этого не следует, что историческое значение Antisemitismus — «антисемитизм» — когда-либо обозначало ненависть ко всем носителям семитских языков.
Когда слово превратилось в политическое самоназвание, его сторонники сами оставили нам расшифровку:
Semiten = Juden.
«Семиты» = евреи.
Поэтому современный спорщик, заявляющий: «Я против евреев, но не против всех семитов», обнаруживает настоящий дефект слова — однако делает из него ложный вывод.
Он доказывает, что слово плохо сконструировано.
Но это не меняет его исторического значения: уже почти полтора столетия антисемитизмом называют враждебность именно к евреям.
Глава 2. Как «антисемит» заговорил на разных языках
В предыдущей главе мы оставили новое слово в Германии 1879 года.
Antisemitismus уже перестал означать то, что ещё мог означать у Штейнталя двадцатью годами раньше, — предубеждение против широко понимаемых «семитских народов». Теперь существовали Antisemiten— «антисемиты», и сами они объясняли, что борются с Juden — евреями, Judenthum — еврейством и jüdischem Einfluss — еврейским влиянием.
Можно было бы решить, что перед нами всего лишь немецкая языковая причуда.
Но слово почти немедленно отправилось за границу.
И путешествовало оно не одно. Вместе с ним путешествовали люди, газеты, политические программы и попытки создать международное движение.
Антисемитизм собирается на экспорт
Прошло всего три года после появления Antisemiten-Liga — «Лиги антисемитов», когда в Германии решили собрать антисемитов уже со всей Европы.
10 июня 1882 года в приложении к сатирическому еженедельнику Die Wahrheit появилось вполне серьёзное объявление о подготовке в Дрездене международного Antisemiten-Congreß — «конгресса антисемитов». Это не была газетная шутка: в августе подготовку того же собрания подтверждала уже обычная берлинская пресса, а в сентябре конгресс действительно состоялся.
С реальной международностью получилось хуже, чем с названием: приехали главным образом немцы и представители Австро-Венгрии. Но для истории слова гораздо интереснее другое.
По мере подготовки название собрания изменилось:
Internationaler Antisemiten-Congreß — «Международный конгресс антисемитов»
→ Erster Internationaler Antijüdischer Kongress — «Первый международный антиеврейский
конгресс».
Употреблялось и ещё более канцелярское название: Internationaler Congress zur Wahrung nichtjüdischer Interessen — «Международный конгресс в защиту нееврейских интересов».
С этого момента споры об этимологии слова Antisemitismus лишены смысла. Сами антисемиты 1882 года перевели его на совершенно понятный язык:
антисемитский = антиеврейский.
Газета Staatsbürger-Zeitung, принадлежавшая к самому антисемитскому лагерю, публиковала отчёт об этом конгрессе. Принятый там манифест назывался Manifest an die Regierungen und Völker der durch das Judenthum gefährdeten christlichen Staaten — «Манифест к правительствам и народам христианских государств, которым угрожает еврейство». Первый из утверждённых конгрессом тезисов требовал международного объединения для борьбы с предполагаемым превосходством Judenthums — «еврейства».
Немецкий первоисточник: отчёт Staatsbürger-Zeitung о конгрессе 1882 года
Более того, организаторы просили все газеты antijüdischer Tendenz — «антиеврейской направленности» — и все подобные организации мира присылать свои адреса. Ответы предлагалось направлять на немецком, французском, русском или английском языках.
Слово ещё только родилось, а его владельцы уже планировали международную сеть.
Франция: словарь больше не нужен
Во Франции всё произошло очень быстро.
В 1883 году начинает выходить еженедельник с названием:
L’Anti-Sémitique — «Антисемит».
Если у читателя оставались сомнения, кто именно скрывается под «семитом», редакция решила проблему прямо на первой полосе.
Её девиз:
Le Juif, voilà l’ennemi !!! — «Еврей — вот враг!!!»
Сохранился, в частности, номер от 2 июня 1883 года. Само издание было создано сторонниками нового французского антисемитского движения.
Французский оригинал L’Anti-Sémitique
Здесь даже трудно придумать более наглядное определение:
Anti-Sémitique — Juif.
Антисемит — против еврея.
Но в том же году происходит ещё более интересный эпизод, потому что в нём участвуют уже две страны.
Венгерский политик Дьёзё Иштоци (Győző Istóczy), один из лидеров венгерского антисемитского движения, направляет открытое письмо французской L’Anti-Sémitique. Он предлагает создать в Париже международную организацию с названием:
Alliance Anti-Israélite Universelle — «Всемирный антиеврейский союз».
В тогдашнем французском Israélite означает еврея или иудея; Государства Израиль ещё, разумеется, не существует.
Получается довольно забавная международная переводческая конструкция.
Венгерский антисемит пишет французским антисемитам и предлагает им создать всемирный антиеврейский союз.
Никаких «семитов вообще» ни одна из сторон при этом не ищет.
А в 1889 году во Франции появляется уже Ligue nationale anti-sémitique de France — «Национальная антисемитская лига Франции», основанная Эдуаром Дрюмоном и Жаком де Бьезом.
Её собственный устав объясняет, от чего лига собирается защищать Францию: от parasitisme judaïque international — «международного еврейского паразитизма». Евреи в организацию не допускались.
Французский оригинал: Statuts de la Ligue nationale anti-sémitique de France, 1889
К концу 1880-х во французском политическом языке уже невозможно всерьёз утверждать, что antisémitique означает враждебность к арабам, арамеям или всем носителям семитских языков.
Сами французские антисемиты расшифровали термин многократно и собственноручно.
Венгрия: определение для тех, кто всё ещё сомневается
Если французская газета дала антисемитизму девиз, то венгры составили для него настоящий учебник.
В 1883 году в Венгрии была создана Országos Antiszemita Párt — «Национальная антисемитская партия». В её программе первым пунктом стояло требование сломить zsidó hatalom — «еврейскую власть» и противодействовать zsidó befolyás — «еврейскому влиянию» в политике, обществе и экономике.
А в следующем, 1884 году, два венгерских политика этого направления — Ференц Рат и католический священник Игнац Зиманди — издали в Будапеште книгу:
Antiszemita-káté a magyar nép számára — «Антисемитский катехизис для венгерского народа».
Это уже почти подарок историку.
Первая глава называется:
Az antiszemitizmus mivoltáról és keletkezéséről — «О сущности и происхождении антисемитизма».
И первый же вопрос звучит:
Mit jelent ezen szó: antiszemitizmus? — «Что означает слово “антисемитизм”?»
Ответ авторов:
Annyit jelent, mint: zsidóellenesség… — «Оно означает: антиеврейство…»
После чего они поясняют, что людей, являющихся противниками евреев, называют антисемитами. На следующий вопрос — в чём состоит антисемитизм — авторы отвечают, что это якобы «защитная борьба христианства против еврейской власти».
Венгерский оригинал Antiszemita-káté, Будапешт, 1884
Вот здесь спор о значении слова можно было бы закончить окончательно.
Два антисемитских политика в 1884 году написали учебник антисемитизма и в первой же строке определения сообщили читателю: антисемитизм означает антиеврейство.
Румыния: «антисемитский» превращается в «антиеврейский»
В сентябре 1886 года очередную попытку международного объединения предприняли уже в Бухаресте.
Собрание называлось по-румынски:
Congresul Anti-semitic — «Антисемитский конгресс».
В нём участвовали, среди прочих, французский антисемит Жак де Бьез и представители венгерского движения. Организаторы пытались сделать антисемитизм общеевропейской политической силой.
И что создаёт этот антисемитский конгресс?
Организацию:
Alianţa Universală Anti-israelită — «Всемирный антиеврейский союз».
antisemitic — anti-israelit
антисемитский — антиеврейский.
Разные страны, разные языки — смысл остаётся прежним.
Россия и русская эмиграция: «Я антисемит»
В Российской империи само явление враждебности к евреям, конечно, не пришлось импортировать из Германии. Но слово было импортировано — и пришло уже с готовым европейским значением.
К началу XX века для русских правых политиков слово «антисемит» тоже не требовало объяснения через каких-либо «семитов вообще».
Во время выборов в III Государственную думу в 1907 году правый политик Георгий Замысловский, вскоре ставший депутатом и одной из заметных фигур русского националистического лагеря, публично заявлял: «Я антисемит…»
и связывал свою позицию с необходимостью ограничений для евреев, которых считал носителями революционных идей. Эта цитата приводится в биографической и исторической литературе о Замысловском.
Гораздо подробнее собственное понимание слова объяснил позднее Василий Шульгин, один из известных деятелей русского правого движения и бывший депутат Государственной думы.
К тому времени Шульгин уже находился в эмиграции. В 1929 году в Париже он выпустил книгу:
«Что нам в них не нравится… Об антисемитизме в России».
Шульгин прямо объявляет: «Итак, я — антисемит».
Дальше он обращается непосредственно к евреям: пишет «вы», «в вас» и предъявляет им как группе обвинения в чрезмерном участии в революции и коммунистическом движении. Тем самым автор сам объясняет, кого имеет в виду, говоря о собственном антисемитизме.
Русский оригинал: В. В. Шульгин, «Что нам в них не нравится… Об антисемитизме в России». Париж: Russia Minor, 1929
Для истории слова здесь существенно одно: русский политик в эмиграции совершенно спокойно соединяет в одном тексте три понятия:
евреи — антисемитизм — «я антисемит».
Никакой необходимости ненавидеть арабов для получения этого звания он не ощущает.
Америка: антисемитизм пересекает Атлантику
До Америки новое политическое слово добралось ещё в XIX веке.
Одним из тех, кто сознательно повез европейский антисемитизм через Атлантику, стал германский депутат Герман Альвардт (Hermann Ahlwardt) — радикальный антиеврейский агитатор и один из лидеров немецкого антисемитского движения.
В середине 1890-х он отправился с лекциями в Соединённые Штаты.
После возвращения Альвардт заявил, что результатами американской поездки доволен: по его словам, в США ему удалось создать семнадцать anti-Semite clubs — «антисемитских клубов» и основать новую газету, набравшую около четырёх тысяч подписчиков.
Об этом 21 февраля 1897 года сообщала американская The Los Angeles Herald.
Американский первоисточник: The Los Angeles Herald, 21 февраля 1897 года
Конечно, заявление Альвардта о количестве созданных им клубов — это его собственный отчёт об успехах поездки, а не независимая перепись американских организаций. Но для истории слова этого вполне достаточно.
В Соединённых Штатах конца XIX века уже можно создавать организации, называющиеся anti-Semite clubs, и никто из их создателей не предполагает, что клуб должен бороться заодно с арабами или всеми остальными носителями семитских языков.
Европейское слово пересекло Атлантику вместе со своим европейским значением:
anti-Semite — противник евреев.
Но именно в Америке вскоре произойдёт любопытная перемена. Люди, распространяющие крайне враждебные представления о евреях, начнут объяснять, почему их-то антисемитами называть нельзя.
Это уже другая история.
Одно слово — много языков — один объект
За несколько десятилетий получилось следующее.
В Германии: Antisemiten-Congreß → Antijüdischer Kongress → борьба с Judenthum — еврейством.
Во Франции: L’Anti-Sémitique — Le Juif, voilà l’ennemi — «Еврей — вот враг».
В Венгрии: antiszemitizmus — zsidóellenesség — антиеврейство.
В Румынии: Congresul Anti-semitic — Alianţa Anti-israelită — антиеврейский союз.
В России: «антисемит» — противник евреев.
В Соединённых Штатах: anti-Semite clubs — антисемитские клубы, созданные в рамках антиеврейской агитации.
Это уже не случайное немецкое употребление.
Слово прошло через несколько европейских языков, пересекло Атлантику и в разных антисемитских политических движениях сохранило тот смысл, который приобрело в Германии конца 1870-х:
антисемит = противник евреев.
Причём особенно важно, что в эту эпоху от слова никто не прячется.
Антисемиты создают антисемитские партии, проводят антисемитские конгрессы, издают антисемитские газеты, пишут антисемитские катехизисы, открывают антисемитские клубы и гордо сообщают читателю, что они — антисемиты.
К началу XX века превращение закончено.
Слово, которое когда-то могло буквально относиться к предубеждению против широко понимаемых «семитов», стало международным политическим названием антиеврейской враждебности.
И его собственные сторонники не только это понимали. Они сами так его определяли.
Глава 3. «Я не антисемит, но…»
В предыдущей главе антисемиты совершенно спокойно представлялись:
— Я антисемит.
В этом не было оговорки. Это было название политической позиции.
А потом что-то пошло не так.
Прошло несколько десятилетий — Холокоста ещё не было, нацисты ещё не пришли к власти, — а в текстах людей, рассуждающих о евреях как о коллективной проблеме, уже начинает появляться знакомая нам до боли конструкция:
— Я не антисемит, но…
Самое интересное здесь — не то, что произошло с евреями.
Самое интересное — что произошло со словом.
Почему человеку, который продолжал приписывать евреям коллективные качества, рассуждать об их чрезмерном влиянии или требовать ограничить их присутствие в общественной жизни, вдруг стало важно уточнять, что антисемитом он не является?
Похоже, слово «антисемит» начало портить репутацию человека задолго до Холокоста.
Когда предубеждения не портили репутацию
Чтобы понять перемену, надо вспомнить, в каком мире родился современный антисемитизм.
Это был мир, который вообще довольно свободно рассуждал о качествах целых народов.
В США в 1850-е годы существовала влиятельная политическая партия Know-Nothings — «Ничего не знающие», строившая свою популярность на враждебности к иммигрантам и католикам, прежде всего ирландцам. Американская Библиотека Конгресса хранит агитацию того времени с лозунгами вроде Beware of Foreign Influence — «Берегитесь иностранного влияния» и None But Americans Shall Rule America — «Америкой должны править только американцы».
Американский оригинал — Library of Congress
В 1881 году, почти одновременно с первыми антисемитскими организациями в Европе, во французском Марселе произошли массовые нападения на итальянцев. Французская пресса называла происходившее chasse aux Italiens — «охотой на итальянцев».
Французские газетные материалы — RetroNews, BnF
В следующем, 1882 году, Соединённые Штаты приняли Chinese Exclusion Act — «Закон об исключении китайцев», фактически закрывший въезд китайским рабочим. Ему предшествовали экономическая конкуренция, антикитайская агитация и насилие.
Американские документы — Library of Congress
То есть идея:
«у нас есть проблема с таким-то народом»
сама по себе ещё не выталкивала человека из приличного общества.
Можно было говорить об ирландцах, китайцах, итальянцах, поляках, католиках, иммигрантах, «расах», «национальных характерах» — и оставаться политиком, журналистом, священником или профессором.
Новый антисемитизм родился в той же атмосфере.
Но полностью сводить его к ксенофобии тоже было бы ошибкой.
Китайца в Калифорнии можно было объявить опасным приезжим: чужим потому, что он приехал извне.
С евреем возникала гораздо более удобная для конспирологического мышления конструкция: он мог ниоткуда не приезжать вообще. Его семья могла поколениями жить во Франции или Германии, он мог говорить на том же языке, служить в той же армии и считать эту страну своей — а антисемит всё равно объявлял его чужим.
У Шарля Морраса это видно особенно хорошо. В 1911 году он пишет о французском еврейском офицере Жюле Кане, достойно служившем в армии, и даже признаёт его мужество. А затем сообщает, что Кан всё равно не француз — примерно так же, как чёрный человек не может быть белым. Дальше Моррас предлагает лишить евреев французской национальной принадлежности и убрать их с государственных должностей просто потому, что они евреи.
Charles Maurras, L’Exode moral — «Моральный исход», L’Action française, 28 mars 1911
«Ты родился здесь, живёшь здесь, служишь здесь — но всё равно не один из нас».
Когда у слова появился неприятный запах
Нельзя назвать день или год, когда слово «антисемит» вдруг стало постыдным.
Более того, в разных странах и даже внутри одной страны процесс шёл совершенно по-разному.
Общественное мнение вообще любит неожиданно менять правила приличия. То, что вчера было названием политической программы, завтра может стать словом, которым человек уже не хочет обозначать собственные взгляды.
С антисемитизмом это начинает происходить ещё в конце XIX века.
Очень хорошо перемену видно во Франции во время дела Дрейфуса.
В январе 1898 года Эмиль Золя публикует на первой полосе L’Aurore знаменитое J’Accuse…! — «Я обвиняю…!». Антисемитизм здесь уже не название политической школы, к которой предлагается присоединиться. Золя говорит о l’odieux antisémitisme — «отвратительном антисемитизме» — и ставит его рядом с реакцией, нетерпимостью, ненавистью и нарушением справедливости.
Французский оригинал: Émile Zola, J’Accuse…!, L’Aurore, 13 janvier 1898
Всего девятнадцать лет прошло с тех пор, как Antisemiten-Liga совершенно спокойно вынесла слово «антисемит» в собственное название.
Теперь для одной части европейского общества оно уже превращалось не в рекомендацию, а в обвинение.
К этому добавлялась всё более заметная связь антисемитизма с уличной ненавистью и насилием. И люди, желавшие выглядеть серьёзными, рациональными и приличными, постепенно столкнулись с проблемой: как сохранить свои представления о евреях, не выглядя человеком, которым движет простая неприязнь к целому народу?
Два совершенно разных ответа почти одновременно дают Адольф Гитлер и авторы газеты Генри Форда.
Они пытаются спасти свою антиеврейскую позицию от одного и того же обвинения в ненависти.
Гитлер: нет-нет, у нас антисемитизм разумный
В сентябре 1919 года Гитлер пишет Адольфу Гемлиху письмо о Judenfrage — «еврейском вопросе».
Там он проводит различие между антисемитизмом, основанным на чувствах, и тем, который считает правильным.
Эмоциональный антисемитизм, пишет он, приводит к погромам.
Ему Гитлер противопоставляет Antisemitismus der Vernunft — «антисемитизм разума»: якобы рациональную, систематическую государственную политику, конечной целью которой должно стать удаление евреев из общества.
Немецкий оригинал: Adolf Hitler an Adolf Gemlich, 16. September 1919
Гитлер ещё совершенно не стесняется слова.
Он не говорит:
«Я не антисемит».
Он говорит примерно другое:
«Не путайте наш правильный антисемитизм с каким-то примитивным эмоциональным».
Проблему репутации слова он уже чувствует.
Но решает её не отказом от названия, а попыткой разделить антисемитизм на плохой и хороший.
Плохой — бесконтрольная ненависть.
Хороший — разумеется, его собственный.
Америка: мы совершенно не антисемиты, а теперь поговорим о евреях
Год спустя, в 1920-м, американская The Dearborn Independent, принадлежавшая Генри Форду, начинает публиковать серию, позднее собранную под названием:
The International Jew: The World’s Foremost Problem —«Международный еврей: главная мировая проблема».
Уже в предисловии авторы заботливо объясняют, что ими движет вовсе не prejudice — предубеждение и не antagonism — враждебность.
А буквально в следующем абзаце называют «международного еврея» и его сторонников сознательными врагами того, что англосаксы понимают под цивилизацией.
Английский оригинал: The International Jew, 1920
Очень скоро появляется отдельная глава:
Anti-Semitism—Will It Appear in the U.S.? —«Антисемитизм — появится ли он в США?»
И здесь авторы уже формулируют новую стратегию почти в готовом виде.
Они жалуются, что любой человек, который берётся обсуждать Jewish Question — «еврейский вопрос», рискует получить название Anti-Semite — «антисемит», или, выражаясь менее изысканно, Jew-baiter — «гонитель евреев».
И предлагают ввести ещё одну категорию людей:
тех, кто признаёт существование «еврейского вопроса» и при этом не является антисемитом.
Дальше формулировка становится совсем замечательной.
The Dearborn Independent объясняет, что словом anti-Semitism следует называть только real anti-Jewish temper of violent prejudice — примерно «настоящую антиеврейскую настроенность, основанную на агрессивном предубеждении». А обсуждение «еврейских черт», «еврейской мировой власти» и самого «еврейского вопроса» к антисемитизму авторы относить отказываются.
То есть к 1920 году технология уже полностью готова:
«Антисемитизм — это ненависть.
Мы ненависть осуждаем.
А теперь вернёмся к нашей книге “Международный еврей: главная мировая проблема”».
Слово оказалось гораздо легче выбросить, чем убеждения.
Мы не будем сейчас разбирать еврейские заговоры
История теорий еврейского заговора — отдельная тема. Нас здесь интересует другое: как коллективные обвинения против евреев всё чаще сочетались с требованием не называть их автора антисемитом.
Главное слово — «но»
Главное слово во фразе «я не антисемит, но…» — это «но».
Потому что после него обычно выясняется: речь идёт вовсе не о конкретном человеке.
Если мой сосед включает музыку в три часа ночи, я его терпеть не могу. Если коллега подставляет меня на работе, я считаю его мерзавцем. Если продавец меня обманул, я имею полное право больше к нему не ходить.
И совершенно неважно, еврей он, француз, русский, араб или японец.
Неприязнь к человеку за его поступки — это неприязнь к человеку.
Но если сосед оказался евреем и из его ночной музыки вдруг вырастает рассуждение о евреях вообще— что «они такие», «они всегда», «от них всего можно ожидать», — произошло маленькое, но очень важное превращение.
Один неприятный сосед становится доказательством того, каковы «евреи вообще».
И именно поэтому во фразе «я не антисемит, но евреи…» всё самое интересное начинается после слова «но».
Человек заранее понимает, что плохо относиться к целому народу — не очень достойная позиция. Поэтому сначала он сообщает о собственной непричастности к предубеждению, а затем делает именно то, от чего только что отмежевался: переносит черты, поступки или свои подозрения с отдельных людей на всех евреев.
Ненависть или недоверие к конкретному еврею сами по себе не делают человека антисемитом.
Антисемитизм начинается там, где поступки конкретного человека объясняют его еврейством и переносят обвинение на евреев вообще.
И тогда сколько ни начинай предложение словами «я не антисемит», слово «но» очень часто рассказывает о человеке гораздо больше, чем всё, что стояло перед ним.
Польша: «я не враг евреев, но еврея выбирать не надо»
Иногда история настолько услужливо сохраняет документы, что нам остаётся только не мешать им говорить.
Польша, 1909 год.
Газета Dziennik Śląski печатает письмо из Верхней Силезии. Автор пишет буквально:
Ja nie jestem antysemitą (wrogiem żydów) — «Я не антисемит (враг евреев)».
Обратите внимание на скобки.
Человек сам переводит слово:
антисемит = враг евреев.
А после точки с запятой начинается то самое «но».
Евреи, пишет он, пусть существуют, но «простая справедливость» и долг перед Католической церковью требуют, чтобы в полностью католической общине единственного еврея не выбирали в муниципальное представительство и на муниципальную должность.
Польский оригинал: Dziennik Śląski, R. 12, nr 48, 28 lutego 1909, s. 5.
Конструкция уже почти современная:
Я не враг евреев.
Пусть живут.
Но этого еврея нельзя выбирать именно потому, что он еврей.
Шестнадцать лет спустя она становится ещё изящнее.
В 1925 году краковская Hasło Narodowe — «Национальный лозунг» — перепечатывает выступление католического священника и сенатора Станислава Адамского.
Он начинает:
Nie jestem antysemitą, nie chcę nienawiści szerzyć wobec kogokolwiek… —«Я не антисемит, я не хочу распространять ненависть к кому бы то ни было…»
Прекрасное начало.
А дальше призывает поляков и католиков объединяться по принципу swój do swego — «свой к своему», экономически обособляться и таким образом спасать польскую национальную и христианскую цивилизацию.
Особый литературный шарм номеру придаёт следующая страница.
Там уже стоит заголовок:
Sensacyjne a prawdziwe rewelacje o tajnym rządzie żydowskim w Polsce! —«Сенсационные и правдивые разоблачения тайного еврейского правительства в Польше!»
Польский оригинал: Hasło Narodowe, 1925
Получилось почти идеальное газетное оформление фразы:
«Я не антисемит, но…»
Переверните страницу.
Россия: когда антисемитизм слишком крепкое слово
В России эта граница стала предметом отдельной большой полемики в 1909 году.
Владимир Жаботинский написал статью с названием «Асемитизм». Само слово он не выдавал за собственное изобретение: напротив, писал, что в России оно мало известно, а за границей уже употребляется.
Жаботинский предлагал различать открытый антисемитизм и более приличную внешне форму отталкивания от евреев.
«Это не борьба, не травля, не атака», — объяснял он, — а корректное по форме желание обходиться в своём кругу без «нелюбимого элемента».
Русский оригинал: В. Е. Жаботинский, «Асемитизм», 1909
Термин подхватил Пётр Струве.
Он отстаивал право русского человека испытывать национальные «притяжения и отталкивания» и писал, что такой «асемитизм» может быть более благоприятной почвой для правового решения еврейского вопроса, чем борьба антисемитизма с филосемитизмом.
Получается довольно характерная конструкция:
прав у евреев отнимать не будем;
любить их совершенно не обязаны;
желание обходиться без них — уже не антисемитизм.
Спор получился заметным: в него включились Милюков, Винавер и другие публицисты. Троцкий позднее высмеивал попытку создать для такой позиции более благородное название — что-то вроде антисемитизма «самого лучшего качества».
Слово «асемитизм» большой карьеры не сделало и в массовый политический язык не вошло.
Но сам эпизод для нашей истории очень показателен.
Уже в 1909 году образованной публике понадобилось отдельное название для позиции:
«евреев мы не преследуем — мы просто предпочитаем обходиться без них».
Ещё выразительнее письмо писателя Ивана Наживина Ивану Бунину, написанное в 1919–1920 годах.
Наживин начинает:
«Вы знаете, я не антисемит ни на йоту…»
Он настолько уверен в этом, что готов, по собственным словам, объявить об этом с вершины Триумфальной арки всему миру.
А уже в следующей части того же рассуждения пишет о евреях как о «силе», которую следует если не сломить, то по крайней мере ограничить, и называет её действие «зловредным» и «планетарным».
Русский оригинал: И. Ф. Наживин, «Письма к И. А. Бунину», 1919–1920
Вот здесь слово «но» можно уже практически обвести красным карандашом.
До него:
«я не антисемит ни на йоту».
После него:
евреи как коллективная «злая сила».
Стеснялись далеко не все
Было бы очень удобно закончить здесь и написать:
К началу XX века антисемитом называться стало неприлично.
Только это будет неправдой.
В тех же странах существовали люди, которых слово совершенно не смущало.
Мы уже видели Гитлера, которому нужен был не отказ от антисемитизма, а его «разумная» версия.
Во Франции Шарль Моррас в 1911 году совершенно открыто строил политическую программу на исключении евреев из французского государства.
В статье L’Exode moral — «Моральный исход» — он предлагал убрать евреев с государственных должностей именно как евреев, а в финале писал, что если человек не стал антисемитом из патриотизма, то мог бы стать им хотя бы из соображений политической выгоды.
Французский оригинал: Charles Maurras, L’Exode moral, 1911
В России Василий Шульгин ещё в 1929 году спокойно начинает объяснение собственной позиции словами:
«Итак, я — антисемит».
То есть никакого всеобщего нравственного прозрения не произошло.
Изменилось другое.
В одних кругах слово уже стало репутационно опасным. В других оно по-прежнему оставалось политическим знаменем.
Это зависело от аудитории.
От того, хотел ли автор выглядеть либеральным интеллектуалом, американским предпринимателем, умеренным католиком — или вождём радикального националистического движения.
Один и тот же набор коллективных рассуждений о евреях мог подаваться как:
антисемитизм;
разумный антисемитизм;
государственный антисемитизм;
асемитизм;
еврейский вопрос;
национальная самозащита; или просто:
«я не антисемит, но…»
Когда слово и явление разошлись
К 1920-м годам произошло заметное расхождение. Антисемитизм никуда не исчез: продолжались разговоры о «еврейском влиянии», коллективные обвинения и требования ограничить участие евреев в общественной жизни. Но само слово всё чаще становилось обвинением, от которого хотелось отмежеваться.
Одни по-прежнему называли себя антисемитами. Другие сохраняли содержание, но меняли название. Гитлер говорил о «разумном антисемитизме». Газета Форда пыталась оставить слову anti-Semitism только значение грубой и агрессивной ненависти, выводя собственный «еврейский вопрос» за его пределы. В России появилось более приличное слово «асемитизм».
Так явление и его название перестали полностью совпадать. Антисемитизм мог сохраняться там, где слово «антисемит» уже начинало вредить репутации.
Одно маленькое «но»
Получилась довольно ироничная история.
В 1880-е годы человек говорил:
«Я антисемит».
И этим всё объяснялось.
Через несколько десятилетий всё чаще требовалась предварительная страховка:
«Я не антисемит».
После неё можно было переходить к «еврейскому вопросу».
Произошло не исчезновение антисемитизма. Разошлись само явление и название, которым люди были готовы обозначать собственные взгляды.
Некоторые антисемиты продолжали гордо носить это название.
Другие решили, что оно вредит репутации, и оставили себе только содержание.
Именно тогда родилась формула, прекрасно пережившая весь XX век:
«Я не антисемит, но…»
Причём главным её словом так и осталось не «не».
Главным осталось «но».
Холокоста ещё не произошло.
А антисемит уже начал понимать, что иногда для репутации гораздо удобнее антисемитом быть, чем антисемитом называться.
К концу 1930-х
К середине 1930-х процесс, который мы уже наблюдали, только ускорился. Антисемитизм становился всё агрессивнее, а слово — всё менее респектабельным.
Но происходило это далеко не одинаково.
В США и Британии человек, желавший сохранить приличную политическую репутацию, всё чаще предпочитал доказывать, что антисемитом он не является. Чарльз Кофлин в Америке рассуждал о евреях как о коллективной политической силе, но одновременно уверял публику, что антисемитизм ему отвратителен. Освальд Мосли в Британии тоже отрицал антисемитский характер собственного движения даже тогда, когда его сторонники уже вели открытую антиеврейскую агитацию.
Во Франции картина была смешанной. Для одной части общества antisémite уже звучало как обвинение, но радикалы ещё вполне могли гордиться этим словом. В 1936 году Марсель Жуандо публикует статью Comment je suis devenu antisémite — «Как я стал антисемитом». В 1938-м Je suis partout радуется, что «l’antisémitisme renaît en France avec une singulière vigueur» — «антисемитизм возрождается во Франции с необычайной силой».
Именно поэтому нельзя сказать, что слово просто превратилось в ругательство.
Произошло другое.
Его репутация стала зависеть от того, к какому обществу человек хотел принадлежать.
Для умеренного политика или человека, дорожившего респектабельностью:
«Антисемит? Я? Ни в коем случае».
Для радикала:
«Да. Я антисемит. И что?»
А некоторые государства уже пошли ещё дальше: могли вводить ограничения именно против евреев, вообще не нуждаясь в слове «антисемитизм». Италия говорила о «защите расы», Венгрия — об «ограничении евреев в общественной и экономической жизни», в других странах чрезвычайно удобно работал «еврейский вопрос».
Американский оригинал: Charles Coughlin, Am I an Anti-Semite?
Британский парламент: обсуждение антисемитизма British Union of Fascists, 1936
СССР: другая дорога слова
Советский Союз здесь был особым случаем.
После революции антисемитизм почти сразу официально объявили реакционным и враждебным явлением. Уже в 1918 году появляется постановление «О борьбе с антисемитизмом и еврейскими погромами», а Ленин в 1919 году говорит:
«Антисемитизмом называется распространение вражды к евреям».
Открытая антисемитская агитация могла повлечь наказание. При этом бытовой антисемитизм среди населения, а иногда и среди членов партии, разумеется, никуда не исчез.
Ничего удивительного здесь нет: запрещённое законом явление не обязано исчезать только потому, что его запретили.
Лишь к концу 1930-х иностранные дипломаты и наблюдатели начинают подозревать отдельный антиеврейский оттенок кадровой политики. Но в официальном языке государства само слово уже давно было обвинением.
Советский первоисточник: постановление СНК «О борьбе с антисемитизмом и еврейскими погромами», 1918
Русский оригинал: В. И. Ленин, «О погромной травле евреев», 1919
Итак, к началу Второй мировой выбор уже всё чаще говорил о человеке сам за себя.
Для одних «антисемит» был обвинением.
Для других — демонстративным знаменем радикала.
А затем у этого слова появилось лицо, которое изменило его репутацию окончательно.
Глава 4. Антисемитизм получил лицо Гитлера
Вторая мировая война не создала дурную репутацию слову «антисемитизм».
К 1939 году она уже была основательно испорчена. Слово успело связаться с предубеждением, погромами, политическим радикализмом и коллективной ненавистью к евреям. В респектабельном обществе от него всё чаще открещивались. Радикалы ещё продолжали им гордиться.
Но война сделала с этим словом то, чего не смогли сделать десятилетия общественных споров.
Антисемитизм получил лицо Гитлера.
В нацистской Германии здесь никаких сложностей не возникало.
Гитлер и Геббельс продолжали употреблять Antisemitismus как совершенно легитимное и положительное название собственной идеологии. В январе 1942 года Гитлер говорил, что по мере расширения войны будет распространяться и антисемитизм. Геббельс в 1943 году радовался росту Antisemitismus даже во вражеских странах.
Для нацистской Германии это всё ещё было слово, которым можно гордиться.
Но у противников Германии происходило прямо противоположное.
В декабре 1942 года в британском парламенте уже говорили:
«Антисемит — не только враг еврея; он враг свободы, враг демократии и враг мира».
В нейтральной Швеции в том же году парламентарии формулировали ещё короче:
«Антисемитизм и демократия абсолютно несовместимы».
В США старое «я не антисемит, но…» ещё некоторое время пыталось работать.
После речи Чарльза Линдберга в сентябре 1941 года, где тот говорил о евреях как об одной из сил, толкающих Америку к войне, комитет America First счёл необходимым официально сообщить:
«Полковник Линдберг и его коллеги по America First не являются антисемитами».
То есть даже в разгар чрезвычайно острого политического конфликта обвинение в антисемитизме требовало немедленной защиты репутации.
А в 1944 году Рузвельт уже говорил:
«Тот, кто оправдывает антисемитизм или участвует в нём, играет в игру Гитлера».
Вот здесь происходит решающий перелом.
Антисемитизм становится не просто плохой политической позицией.
Он становится идеологией врага.
И случилось это ещё до того, как мир полностью осознал масштаб уничтожения европейских евреев.
Британский парламент, 3 декабря 1942 года
Шведский парламент: «Антисемитизм и демократия абсолютно несовместимы», 1942
Американская пресса: заявление America First после речи Линдберга, 1941
Рузвельт об антисемитизме, 1944
Даже союзники Германии не особенно полюбили слово
Казалось бы, если Германия сделала антисемитизм официальной добродетелью, её основные союзники должны были вслед за ней спокойно вывесить это слово на фасад.
Но нет.
Можно было принять антиеврейские законы, ограничивать права евреев, говорить о «еврейской расе» и «еврейской проблеме» — и всё равно предпочитать другие названия.
Италия говорила о «защите расы».
В Венгрии удобно существовали «еврейские законы» и «еврейский вопрос».
В Болгарии ещё до войны радикальные националисты возмущались, что их называют антисемитами, потому что, по их словам, этим противники пытаются их скомпрометировать. Позднее Болгария уже будет проводить официальную антиеврейскую политику — но дурная репутация самого слова от этого чудесным образом не исчезнет.
Япония ухитрилась обзавестись собственным «еврейским вопросом», имея ничтожно мало евреев. Военные идеологи изучили «Протоколы» и довольно быстро разобрались, кто управляет мировой политикой, финансами и революциями, не испортив теорию чрезмерным количеством личных знакомств с объектом исследования.
Но германскую расовую систему японское правительство копировать отказалось.
Так что союз с Германией японцы заключили, а немецкую любовь к слову «антисемитизм» — нет.
Таким образом, союз с Германией вовсе не означал автоматического превращения слова «антисемитизм» в почётный международный термин.
Оно уже мешало.
Итальянский первоисточник: Provvedimenti per la difesa della razza italiana, 1938
Японский МИД: политика правительства Японии в отношении евреев, документ 1938 года
1945: мир увидел, куда это привело
С освобождением концентрационных лагерей мир увидел горы тел, крематории, людей, едва оставшихся в живых, эшелоны, документы депортаций и огромную систему массового убийства.
И давайте не будем переписывать историю задним числом.
В мае 1945 года весь мир не проснулся с современным представлением о Холокосте.
Люди знали о массовых убийствах евреев ещё во время войны. После освобождения лагерей масштаб нацистских преступлений уже невозможно было отрицать. Но уничтожение европейского еврейства ещё не сразу заняло в массовом сознании то важное место, которое занимает сегодня.
Для репутации слова антисемитизм этого, впрочем, уже было достаточно.
Лучше всего перемену видно в Нюрнберге.
Ещё недавно принадлежность к антисемитскому режиму могла считаться политической добродетелью.
Теперь подсудимые вдруг начинают вспоминать, что лично они антисемитами вообще-то никогда особенно не были.
Константин фон Нейрат заявляет:
«Я никогда не был антисемитом».
А затем объясняет, что всё-таки считал необходимым ограничить якобы чрезмерное еврейское влияние в политике и культуре.
Вальтер Функ формулирует осторожнее:
«Я никогда не был антисемитом в смысле расовой теории».
После чего тоже начинает рассуждать о чрезмерном положении евреев.
Наш старый знакомый «я не антисемит, но…» пережил войну и вполне уютно устроился в зале Международного военного трибунала.
Бальдур фон Ширах по крайней мере решил не делать вид, что никто ничего не заметил:
«Я не стану выставлять себя смешным, утверждая здесь, что не был антисемитом. Я им был».
Но обратим внимание, насколько изменился смысл этого признания.
В 1880-е:
«Я антисемит» — политическая программа.
В 1930-е:
«Я антисемит» — всё чаще демонстративная принадлежность к радикальному лагерю.
В Нюрнберге:
«Я был антисемитом» — неприятный факт прошлого, который хорошо бы отрицать, если бы доказательства не лежали на столе.
Слово перешло в новую эпоху.
Нюрнберг: показания Константина фон Нейрата и Вальтера Функа
Нюрнберг: показания Бальдура фон Шираха
Холокост не уничтожил явление
В 1947 году в швейцарском Зелисберге собирается International Emergency Conference on Anti-Semitism —«Международная чрезвычайная конференция по борьбе с антисемитизмом». Название уже рассказывает половину истории.
В 1882 году на международный конгресс съезжались антисемиты, чтобы объединить свои усилия.
В 1947 году международная конференция собралась уже потому, что после Холокоста антисемитизм по-прежнему требовал борьбы.
И здесь проходит, пожалуй, самая важная граница всей биографии слова:
Холокост не уничтожил явление.
Он уничтожил его моральную невинность.
После Холокоста моральная невинность исчезла и у самого явления, и у игр с его переименованиями. Стало невозможно не знать, к чему способна привести государственная антисемитская идеология, как бы её ни называли — «еврейским вопросом», «национальной защитой» или «разумным антисемитизмом».
Можно было продолжать не любить евреев. Можно было продолжать приписывать им коллективные свойства. Можно было продолжать верить в самые фантастические вещи о них.
Можно было даже продолжать их убивать — послевоенная Европа довольно быстро доказала, что освобождение Освенцима не превращает человечество автоматически в общество гуманистов.
Вернуть антисемитизму статус респектабельной политической программы после 1945 года стало почти невозможно. В послевоенном демократическом мейнстриме он оказался за границей допустимого; в ряде европейских стран антиеврейская политическая агитация получила ещё и юридические ограничения.
Теперь за словом стояло знание:
мы уже видели, куда эта дорога способна привести.
Его репутация рухнула.
СССР: антисемитизм запрещён — назовём иначе
Именно поэтому послевоенный Советский Союз особенно интересен для истории слова.
Советское государство продолжало официально считать антисемитизм реакционным и фашистским явлением.
А затем, в конце 1940-х, начало кампанию, под ударом которой почему-то оказалось множество евреев.
Но слово «антисемитизм» для собственной политики, конечно, совершенно не требовалось.
28 января 1949 года «Правда» публикует статью:
«Об одной антипатриотической группе театральных критиков».
На сцену выходит новый враг:
«безродный космополит».
Очень удобная конструкция.
Антисемитизм по-прежнему плох. Мы антисемитами не являемся.
Просто подавляющее большинство тех, кого советская печать теперь клеймила «космополитами», составляли евреи, а их еврейское происхождение нередко подчёркивали специально — вплоть до раскрытия настоящих фамилий за псевдонимами.
За границей это заметили практически сразу и стали прямо называть происходящее антисемитской кампанией.
Затем были разгром Еврейского антифашистского комитета, уничтожение значительной части еврейской культурной элиты и, наконец, «дело врачей» 1953 года.
Слово «антисемитизм» оставалось исключительно названием чего-то постыдного и вражеского. Поэтому советское государство прекрасно обошлось без него.
«Антисемитизм — фашистское варварство. А теперь займёмся космополитами и сионистскими заговорщиками».
Слово стало настолько токсичным, что даже антиеврейской политике выгоднее было называться как-нибудь иначе.
Советский первоисточник: «Об одной антипатриотической группе театральных критиков», «Правда», 28 января 1949 года
Советский первоисточник: сообщение ТАСС о «врачах-вредителях», 13 января 1953 года
Мир узнал. Но не сразу осознал
Есть ещё одна ловушка.
Легко представить, будто весной 1945 года мир увидел лагеря, осознал Холокост именно так, как понимаем его мы, и с этого момента шесть миллионов убитых евреев оказались в центре европейской памяти.
Так не произошло.
Были Нюрнберг, процессы, документы, свидетельства выживших.
Но довольно быстро началась холодная война. Европа восстанавливалась. Появились новые конфликты, новые враги и новые политические задачи.
В 1950-е годы уничтожение европейских евреев ещё далеко не всегда выделялось из общего массива нацистских преступлений так отчётливо, как сегодня.
К 1961 году репутацию слова разрушать уже почти не требовалось. Антисемитизм давно стал клеймом.
Но одной связи массовому сознанию всё ещё недоставало: между привычным словом, нацистской политикой и судьбой конкретных людей.
Эту связь сделал почти осязаемой процесс Эйхмана.
Эйхман: когда история заговорила человеческими голосами
11 апреля 1961 года в Иерусалиме начинается процесс Адольфа Эйхмана.
Один за другим в суд приходят выжившие. Они рассказывают о гетто, об эшелонах, о расстрелах, о лагерях, о семьях — о том, что происходило не с абстрактными «жертвами нацизма», а с конкретными людьми именно потому, что они были евреями.
За процессом следят сотни иностранных журналистов. Заседания снимают и транслируют по всему миру.
Для миллионов людей Холокост перестаёт быть только цифрами.
Он приобретает голоса.
И связь, которая начала складываться ещё во время войны, становится почти неразрывной:
антисемитизм
→ нацистская идеология
→ преследование евреев
→ уничтожение.
Это не значит, что любое антисемитское высказывание обязательно заканчивается газовой камерой.
Это значит другое.
После Холокоста уже невозможно было честно утверждать, что коллективная ненависть к евреям — совершенно безобидная политическая теория, последствия которой человечество никогда не проверяло на практике.
Антисемитизм продолжил существовать. Просто теперь ему всё чаще приходилось выходить к публике под чужим именем.
Государственный архив Израиля: материалы процесса Эйхмана
Глава 5. «Называйте как хотите». XXI век
Во второй половине XX века окраска слова «антисемитизм» почти не менялась: оно оставалось обвинением, от которого защищались. Но в XXI веке его начали пробовать на язык заново.
Нет, никто не восстановил Антисемитскую лигу Вильгельма Марра и не предложил включить антисемитизм в название парламентской партии. Новые попытки выглядят иначе:
«Это слово придумано, чтобы заставить меня молчать».
«Я не антисемит. Я просто говорю правду о евреях».
«Я вообще не могу быть антисемитом, потому что сам принадлежу к семитам».
«Я не антисемит. Я просто замечаю закономерности».
«Если это антисемитизм, называйте меня антисемитом».
Один принимает ярлык, другой отбрасывает его, третий заменяет новым словом. Но все эти приёмы складываются в одну проверку: можно ли лишить послевоенное обвинение силы — представить его орудием цензуры, превратить в шутку или носить как знак смелости.
«Я рад, что меня называют антисемитом»
Самый явный пример дал Махатхир Мохамад — многолетний премьер-министр Малайзии, политик мирового уровня.
В 2003 году, выступая на саммите Организации исламского сотрудничества, он заявил:
«Сегодня евреи управляют миром через посредников. Они заставляют других сражаться и умирать за них».
В 2012 году Махатхир написал в своём блоге:
I am glad to be labelled anti-Semitic.
«Я рад, что меня называют антисемитом».
Дальше он объяснял, что не может относиться к евреям иначе, поскольку они, по его словам, проявляют к палестинцам такую же жестокость, какую сами испытали во время Холокоста. Высказывания Махатхира приведены в материале CNA.
Здесь особенно важно, что Махатхир даже не изменил смысл слова.
Он не критиковал правительство Израиля, конкретную военную операцию, жителей Израиля, поддерживающих определённую политику, или отдельных евреев, совершивших определённые поступки. Он говорил о евреях вообще и приписывал всему народу общую власть, общие намерения и общую вину.
Именно для такого взгляда слово «антисемитизм» и использовалось в конце XIX — начале XX века. Антисемит судил о человеке не по его действиям, а по принадлежности к еврейскому народу. Он представлял евреев единой силой с неизменными коллективными свойствами.
Фраза «евреи управляют миром» не была искажённым или слишком широким применением слова. Это был классический пример того, что слово обозначало.
В 2018 году Махатхир снова стал премьер-министром Малайзии. Нельзя утверждать, что его взгляды помогли ему вернуться к власти. Но публичное принятие определения «антисемит» не уничтожило его политическую карьеру.
В том же году, уже занимая пост премьер-министра, он заявил в интервью Associated Press:
«Антисемит — это термин, изобретённый, чтобы мешать людям критиковать евреев за неправильные поступки».
При этом Махатхир уверял, что не выступает против евреев, а лишь критикует их действия. Интервью Associated Press.
Но у всех евреев мира не существует общего действия, которое можно было бы совместно критиковать. Уже само превращение «евреев» в единого действующего субъекта является предубеждением.
Махатхир попытался изменить не значение слова, а его моральную окраску. Он не доказал, что не является антисемитом. Он предложил считать антисемита человеком, который достаточно смел, чтобы публично обвинять евреев.
В XIX веке антисемиты именно так и представляли свою деятельность: не как предубеждение, а как мужественное разоблачение опасного народа. Махатхир не придумал нового значения. Он начал возвращать старому значению утраченную положительную репутацию.
«Я не антисемит. Я антитермит»
В октябре 2018 года американский религиозный и политический деятель Луис Фаррахан, руководитель организации «Нация ислама», произнёс:
«Называйте меня ненавистником, называйте антисемитом. Прекратите! Я не антисемит. Я антитермит».
Это не стало событием мирового масштаба и не породило заметного движения последователей. Однако в Соединённых Штатах фраза вышла далеко за пределы аудитории Фаррахана. Её обсуждали крупные СМИ. Facebook и Twitter пришлось публично решать, нарушает ли она правила платформ. Позднее она была процитирована в проекте резолюции, внесённом в Палату представителей США.
Фаррахан просто заменил одно слово другим, не меняя его смысла.
Anti-Semite превратилось в anti-Termite — «антитермит». Вместо отказа от предубеждения против евреев он предложил новое слово, в котором евреи сравнивались с насекомыми, незаметно разрушающими здание изнутри.
Объектом снова были не конкретные люди и не конкретные действия. Фаррахан обращался к евреям как к единой группе и наделял всю группу одним разрушительным свойством.
Он заменил название, но оставил явление нетронутым.
Реакция социальных сетей оказалась показательной. Facebook удалил видеозапись, сочтя сравнение евреев с термитами недопустимым языком ненависти. Twitter сначала заявил, что действовавшие правила не нарушены. После введения в 2019 году отдельного запрета на дегуманизирующие высказывания о религиозных группах публикация была удалена и оттуда. История удаления записи. Сам спор о первоначальном решении Twitter дошёл до The Washington Post.
Случай Фаррахана важен не масштабом, а простотой приёма. Если старое слово мешает, его можно заменить. Евреев при этом можно продолжать представлять коллективной опасностью — главное, не называть себя антисемитом.
«Я просто замечаю»: особо наблюдательные люди
Примерно с 2019 года в англоязычных ультраправых интернет-сообществах появилось новое обозначение — noticer, буквально «тот, кто замечает».
Так стали называть себя пользователи, убеждённые, что они обнаружили еврейское влияние на банки, СМИ, политику и общественную жизнь. Слово появлялось в именах аккаунтов и описаниях профилей. Возникли и более торжественные варианты: noticer of trends — «замечающий тенденции», и pattern recognizer — «распознаватель закономерностей». Описание слова noticer в базе экстремистской лексики ADL.
У теории заговора вообще есть замечательное преимущество перед обычной теорией. Если доказательства обнаружились — заговор раскрыт. Если доказательств нет — заговорщики хорошо их спрятали. Если кто-то возражает — возможно, он сам участвует в заговоре. Ошибиться при такой системе практически невозможно.
Слово noticer добавило к этому ещё одно удобство. Человек больше не был носителем предубеждения. Он оказывался особенно внимательным наблюдателем, увидевшим то, чего миллиарды менее проницательных людей почему-то не заметили.
Метод состоял в том, чтобы сначала выбрать виновного, а затем гордо обнаружить ведущие к нему «закономерности».
Около 2019 года появилась и формула the noticing — «прозрение», момент, когда человек якобы начинает понимать роль евреев в мировых событиях. В 2022 году хештег #TheNoticing распространился в Twitter в результате организованной кампании пользователей 4chan. Этот эпизод зафиксировали исследователи Global Network on Extremism and Technology.
Здесь снова не реабилитировали слово «антисемит». Для старого явления нашли новое лестное название.
В XIX веке Вильгельм Марр заменил прямую «ненависть к евреям» научно звучащим «антисемитизмом». В XXI веке круг замкнулся: само слово «антисемит» стало слишком прямым и слишком позорящим, поэтому его заменили «человеком, который замечает» еврейское влияние.
Чернокожий, еврей и семит
Осенью 2022 года в спор о значении слова вступил Ye, известный как Канье Уэст, — один из самых известных музыкантов мира.
После сообщения, направленного против евреев, он написал:
I actually can’t be Anti Semitic because black people are actually Jew also.
«На самом деле я не могу быть антисемитом, потому что чёрные люди тоже евреи».
Twitter удалил публикацию и заблокировал аккаунт за нарушение правил платформы. Текст сообщения и реакция Twitter.
Ye удалось в одной фразе перепутать цвет кожи, происхождение, народ, религию и языковую классификацию.
Чернокожий человек не обязательно является евреем. Существуют чернокожие евреи, но из этого не следует, что все чернокожие — евреи. Слово «семитский» первоначально относится к группе языков, а не к цвету кожи. Человек не становится носителем одного из семитских языков благодаря тому, что он чернокожий.
Кроме того, даже принадлежность человека к некоторой группе сама по себе не делает невозможным предубеждение против других представителей этой группы. Но в данном случае до этого рассуждения можно даже не доходить: Ye просто объявил евреями сотни миллионов людей на основании цвета кожи.
Это была не новая теория антисемитизма, а обычная путаница, использованная как индульгенция: если говорящий каким-то образом причислил себя к евреям или «семитам», значит, его высказывания о евреях нельзя обсуждать по существу.
Реакция показала, что общественная окраска слова всё ещё не изменилась. Adidas прекратил сотрудничество с Ye, остановил производство товаров Yeezy и оценил краткосрочные потери от этого решения примерно в 250 миллионов евро. Компания прямо заявила, что не терпит антисемитизма и других форм ненависти. Официальное заявление Adidas. Gap удалил продукцию Yeezy из магазинов и закрыл соответствующий сайт. Заявление Gap.
Но на этом история не закончилась. В последующие годы Ye восхвалял Гитлера, использовал изображение свастики и выпустил песню под названием Heil Hitler.
В январе 2026 года он приобрёл целую полосу в The Wall Street Journal и вдруг опубликовал извинение:
«Я не нацист и не антисемит. Я люблю еврейский народ».
Свои поступки он объяснял психическим расстройством и последствиями давней травмы. Для истории слова причины этой перемены несущественны. Важно другое: после нескольких лет демонстративных провокаций Ye понадобилось публично отвергнуть определения «нацист» и «антисемит».
Извинение не могло удалить прежние заявления из публичной памяти. ADL назвала его запоздалым и отдельно подчеркнула, что оно не отменяет многолетней истории высказываний, свастик, ссылок на Холокост и песни Heil Hitler. Сообщение Reuters об извинении и реакции на него.
Ye попытался переобуться. Но след, оставленный им на слове и собственной репутации, от этого не исчез.
Антисемитка поневоле
Другое употребление появилось среди людей, считавших, что обвинение в антисемитизме стали слишком легко связывать с критикой Израиля.
В июле 2024 года французская комедиантка Бланш Гарден вышла на сцену вечера Voices for Gaza со словами:
«Добрый вечер, меня зовут Бланш, и с 7 октября я антисемитка».
Номер был построен как пародия на собрание группы взаимопомощи. Другой участник отвечал ей, что здесь она находится в безопасном месте, потому что «мы все антисемиты». Гарден высмеивала обвинения, полученные после призывов к прекращению огня в Газе. Описание выступления в Le Figaro.
Это не тот же случай, что заявления Махатхира, Фаррахана или Ye. Гарден не объявляла евреев единым народом с общей виной и не пыталась представить ненависть к ним положительным качеством. Она утверждала, что антисемитизмом ошибочно называют её позицию по поводу действий Израиля.
Но для истории слова важен и этот эпизод. Во второй половине XX века обвиняемый прежде всего доказывал: «Я не антисемит». Теперь слово можно надеть на себя на сцене — пусть понарошку, в знак протеста против самого обвинения.
Ирония не обеляет антисемитизм. Но она ослабляет силу слова. Чем привычнее становится фраза «тогда называйте меня антисемитом», тем проще повторить её человеку, который действительно говорит о евреях как о единой виновной группе.
Провести границу
На этом фоне возникла потребность точнее отделить предубеждение против евреев как народа от оценки Израиля, его правительства и конкретных решений.
В 2016 году Международный альянс в память о Холокосте — IHRA — принял рабочее определение:
«Антисемитизм — это определённое восприятие евреев, которое может выражаться в ненависти к евреям».
К определению были добавлены одиннадцать примеров, в том числе связанные с Израилем: использование классических антиеврейских образов применительно к Израилю, возложение на всех евреев ответственности за действия израильского правительства и отрицание права еврейского народа на самоопределение.
При этом документ прямо указывает, что критика Израиля, подобная критике любой другой страны, не может сама по себе считаться антисемитизмом. Рабочее определение IHRA.
Это определение стало самым влиятельным международным инструментом такого рода.
В 2016 году его официально приняло правительство Великобритании. В 2017 году Европейский парламент призвал государства ЕС использовать это определение. Европейская комиссия выпустила практическое руководство по его применению, а стратегия ЕС по борьбе с антисемитизмом на 2021–2030 годы рекомендует государствам, городам и учреждениям принимать и использовать его. Стратегия Европейской комиссии. Определением продолжает пользоваться Государственный департамент США. В 2026 году рабочая группа Европейской комиссии всё ещё обсуждала способы его эффективного применения.
Это не закон и не юридически обязательная норма. Но это уже не только декларация, оставшаяся на бумаге: определение вошло в государственную политику, образование, университетские правила и практику общественных организаций.
Одновременно оно вызвало спор. Семь из одиннадцати примеров IHRA связаны с Израилем. Критики опасались, что при небрежном или политически заинтересованном применении определение позволит записывать в антисемиты людей, критикующих израильское правительство.
В ответ в 2021 году появилась Иерусалимская декларация об антисемитизме.
Несмотря на название, это не документ правительства Израиля и не декларация израильской организации. Работа началась под эгидой Института Ван Лира в Иерусалиме, но текст подготовили международные исследователи антисемитизма, Холокоста, еврейской истории, Израиля, Палестины и Ближнего Востока. Авторы и подписанты представляли университеты Европы, США, Канады и
Израиля. Они объединялись по профессиональной специализации, а не по гражданству или происхождению; официальный список вообще не делит их на евреев и неевреев. Первоначально декларацию подписали 210 исследователей, позднее число подписантов превысило 400. История, авторы и полный текст Иерусалимской декларации.
Декларация предложила более прямое определение:
«Антисемитизм — это дискриминация, предубеждение, враждебность или насилие против евреев как евреев — или против еврейских учреждений как еврейских».
Обе формулировки пытаются решить особенно сложный вопрос: где заканчивается спор о политике Израиля и начинается предубеждение против евреев.
Здесь важно разделить две разные вещи.
Критика конкретных действий Израиля — решений правительства, армии, полиции, законодательства или государственной политики — сама по себе не является антисемитизмом. Израиль можно оценивать и критиковать так же, как Францию, Великобританию или любую другую страну: по конкретным решениям и их последствиям.
Но Израиль можно выделять и по другой причине — именно потому, что это государство еврейского народа. Тогда вопрос становится сложнее. Применение к Израилю старых антиеврейских представлений, возложение его действий на евреев вообще или требование от евреев отвечать за Израиль обе декларации относят к антисемитизму. Иерусалимская декларация отдельно предупреждает, что изображение Израиля как абсолютного зла или чрезмерное преувеличение его влияния может служить закодированным способом стигматизации евреев.
На отношении к сионизму позиции расходятся заметнее.
IHRA относит к возможным проявлениям антисемитизма отрицание права еврейского народа на самоопределение. Иерусалимская декларация, напротив, считает, что критика или неприятие сионизма как формы национализма, а также предпочтение иной государственной конструкции сами по себе ещё не доказывают антисемитизм — при условии полного равноправия и возможности евреев существовать и развиваться коллективно как евреям.
Иными словами, Иерусалимская декларация отделяет коллективное существование евреев от обязательного признания именно еврейского национального государства. IHRA проводит границу иначе.
Спор идёт уже не о том, можно ли критиковать Израиль. Можно.
Вопрос в другом: считается ли собственное национальное государство частью еврейского самоопределения? И где проходит граница между спором о политической модели и отказом евреям в национальном самоопределении?
Спор коснулся даже написания.
В английском языке долго использовалась форма anti-Semitism — с дефисом и прописной буквой. Она позволяла зрительно разделить слово на anti и Semitism, будто существует некоторое учение или общность под названием «семитизм», против которой выступает антисемит.
IHRA рекомендовала писать antisemitism слитно и со строчной буквы. Это должно было подчеркнуть: никакого «семитизма» термин не обозначает; речь идёт именно о враждебности к евреям. Объяснение написания на сайте IHRA.
Для русского языка это изменение почти незаметно: слово и так пишется слитно. Но в английском оно стало сознательной попыткой закрыть лазейку, которой пользовались Ye и сторонники аргумента «я сам семит, поэтому не могу быть антисемитом».
Первые признаки возвращения
Слово «антисемит» ещё не стало таким же приемлемым, каким было в конце XIX века. Попытки его обеления по-прежнему вызывают осуждение, удаление публикаций, разрыв контрактов и необходимость публично оправдываться. Мир пока сопротивляется.
Тревожно другое: способ возвращения уже найден.
Для этого необязательно объявлять ненависть к евреям добродетелью. Достаточно представить антисемита смелым критиком, конспиролога — внимательным наблюдателем, коллективное обвинение евреев —свободой слова, а само определение — способом заставить правду замолчать.
Повсеместная и громкая пропаганда против Израиля может ускорить этот процесс там, где она перестаёт говорить о правительстве, армии, партиях и конкретных решениях и начинает говорить о «евреях». Одновременно слишком широкое и небрежное употребление обвинения способно обесценить его и дать настоящему антисемиту удобную защиту: «Этим словом теперь называют всех».
Возвращение в XIX век необязательно начнётся с новой Антисемитской лиги. Оно может начаться с момента, когда фраза «евреи делают…» снова перестанет вызывать стыд, а слово «антисемит» станет не обвинением, а ироническим знаком смелости.
Пока этого не произошло. Но первые попытки уже начались.
