но один вопрос от человека вносит ясность во многие вещи.
«Ты снимаешь о смерти, о 7 октября, о людях, которые больше не вернулись… А сам ты — откуда такое хладнокровие и спокойствие, ты сам ощущал смерть?»
Ситуация, которая произошла со мной в далёком прошлом, я думаю, сильно изменила моё мировоззрение — и на мир, и на людей.
С 9 до 14 лет у меня был период, когда я не вылезал из больниц и, местами, из реанимации.
Вытащили меня только в Германии, когда в одной из ведущих больниц моим родителям сказали: «Увозите его лечиться за границу, здесь мы уже бессильны.»
К слову, у меня даже нормального диагноза не было — никто толком не знал, что это. Моя история болезни по объёму напоминала все четыре тома «Войны и мира».
Чтобы не грузить подробностями, скажу просто: у меня отказали все суставы, тело покрывалось сплошными красными пятнами, а любое движение вызывало адскую боль.
Единственное, что смогли сделать врачи тогда — пичкать меня гормонами (преднизолоном): 18 таблеток в день.
Когда об этом узнали в Германии, сказали, что таких врачей надо к стенке, потому что у них максимальная доза для взрослых — 2–3 таблетки в сутки.
И это я ещё не считаю уколы и капельницы кажды день.
До Германии я долго лежал в отделении для детей, где медицина бессильна — это я понял потом, короче для смертиников.
У нас была большая палата, но ребята часто менялись: кого-то увозили, и уже не привозили обратно.
Поступали всё новые и новые мои друзья.
В очередной раз у меня поднялась температура (а она вообще меня не отпускала — вместе с ознобами), и в палату вызвали реанимацию: температура была то ли 42, то ли уже 43 — я буквально «закипал».
Меня увезли в реанимацию, где я провёл очень много времени, часто без сознания. Чем меня пичкали, что кололи — не знаю. Вообще реанимация это было частое мое место жительства.
Мне сказали потом, что была клиническая смерть — причём не впервые.
И вообще, мне почти ничего не рассказывали о том, что со мной происходило. Иногда как в тумане.
Впечатлений за тот период — на целую книгу.
В реанимации у меня была палата со стеклянными стенами — я видел, кто лежит рядом.
Однажды привезли девочку — я до сих пор помню её: моего возраста, симпатичная, с длинными белыми волосами.
Нам нельзя было разговаривать, и мы общались через стекло — пускали пар изо рта и писали пальцем слова.
Когда у неё случались приступы, мы просто прикладывали ладони к стеклу — я пытался ей помочь хотя бы так, быть рядом.
Потом её увезли куда-то…на совсем...
Больнее всего было видеть, как дети не возвращались обратно.
Я помню, как хотел помочь каждому, но не мог.
Бывали периоды, когда боль отступала — меня отпускали домой. Потом всё возвращалось, и меня снова увозили в больницу.
В итоге у родителей появилась возможность отвезти меня в Германию. Там я жил в основном в больнице. Про ту больницу могу писать долго — и про условия, и про врачей. Но главное: рядом со мной больше не умирали дети.
Мне начали уменьшать дозу преднизолона — по четвертинке таблетки в неделю — и постепенно заменять другим препаратом.
Меня действительно подняли на ноги, и я вернулся.
Упустил деталь: за годы гормонального лечения я весил, наверное, под двести килограммов (утрирую, но было ужасно). Как в страшных фильмах про ожирение — даже глаз из-за щёк не было видно.
Сам я по структуре — вечный дрыщ, и меня всегда заставляли есть.
Самое удивительное — мне пророчили всё, что только можно: что после всего жтого дети становятся инвалидами, отказывают печень, почки, половая система, нервная — и что исключений не бывает.
Так вот, когда всё прошло (а длилось это лет пять), я проходил в той же больнице, где Полтава для смертников, полное обследование.
Врачи собирали комиссию. Бывшая лечащая врач просила оставить меня в больнице, чтобы написать диссертацию какую то.
Результат: ни одного отклонения. Ни одного!
Каждая клетка моего тела — как новая.
Это чистая правда.
Каждый орган, каждая система — как у человека, с которым ничего не было. Ну и мозг и интеллект тоже все прекрасно.
И когда пару лет назад я снова проходил анализы, всё оказалось на 100%.
Недавнее тестирование на психологическую устойчивость в центре спецназа показало безупречный результат — никаких травм психологических, просто 0, от слова соооовсем, моментальный контроль эмоций, холодная голова. Нам даже врач сказала с Зои (да, Зои меня туда повела недавно), от куда вы взяли этого инопланетянина?
Может, меня клонировали в Германии, а то я умер на самом деле? Шутка, конечно.
Но никто до сих пор не знает, почему всё так — и что это вообще было.
После отмены препаратов я начал «сдуваться» буквально на глазах.
Интересно, что в период болезни у меня ни разу не было мысли, что я могу умереть. Не знаю, как это объяснить — просто не было. Дети часто плакали что они умрут, но мне было это непонятно.
Я всех вокруг успокаивал, говорил, что всё будет нормально, и не понимал, в чём трагедия.
С возрастом, конечно, осознал, а тогда — ни разу.
И своих больничных друзей я тоже всегда уверял, что у них всё пройдёт. Увы — не у всех.
Многие знают, что я слишком спокойный, чтобы ни происходило. Это до сих пор так — даже если земля под ногами горит.
Думаю, это последствия той истории.
То, что пугает других, для меня — ерунда.
Чувство страха у меня, безусловно, есть, но, кажется, где-то атрофировалось.
В критических ситуациях у меня, наоборот, всё обостряется: чувства, концентрация, голова работает на 100500 процентов сильнее.
Позже у меня была самостоятельная жизнь и учеба в Англии, и многие обстоятельства я проходил легко — с теми навыками, что уже были.
Было и профессиональное занятие экстремальным спортом, и частые драки в колледже, и сотрясения, и травмы.
Иногда я до сих пор, как трансформер, вставляю себе выбитую челюсть, плечо или колено. Я не был агрессивным и задирой, совсем нет. У меня обостренное чувство защиты близких мне людей и себя.
Иногда на меня нападает тоска, о поздней репатриации и что я не служил в Израильской армии. Хочется туда, быть со всеми, хочется справедливости. Моя несбывшееся мечта быть пилотом истребителя F16, думаю у меня бы получилось.
Но я ворвался в информационную войну. Не жалея не себя, не средств, не времени.
7 октября, это тронули моих близких, мою страну, мой народ. Я не могу помочь погибшим, но я могу сохранить их память. И оставить в истории тех, кто пережил этот ад.
И в этом весь OTEF. Я за честность, искренность без мишуры и пафоса, и это тоже про OTEF.
Я отдаю себе отчёт, что снимать мы будем многие годы,
и это не пугает, не демотивирует — а наоборот, вдохновляет.
Теперь вы узнали обо мне чуть больше.
Надеюсь, это отчасти и есть ответ на тот самый вопрос.